Колокольня Страстного монастыря в Москве

1

Колокольня Страстного монастыря в Москве.

Вполне понятно, что в своих суждениях по этому вопросу он не мог в то время подняться до высот марксистского материалистического понимания искусства как формы общественно­го сознания, отражающей сложную картину общественного развития, классовой борьбы. Страстная пропаганда Быковским националь­ной самобытности русского искусства пере­кликается с прогрессивными воззрениями и мыслями о русском искусстве выдающихся прогрессивных деятелей России того времени — В. Г. Белинского и Н. Г. Чернышевского. Все это делает имя Быковского для нас особен­но дорогим и близким.

Отмечая духовную связь архитектуры лю­бого народа с его мировоззрением. Быковский указывал: «История архитектуры какого-либо народа сопряжена теснейшим образом с исто­рией его же философии». Подмечая острым глазом художника тлетворные тенденции бур­жуазного космополитизма, уже в 1830-х годах проникавшие в русское искусство в виде «обще­европейского ренессанса» и эклектики, Быков­ский стремился противопоставить им самобыт­ность русского зодчества и творческое отноше­ние к архитектуре античности и Ренессанса. Он говорил: «Греки и египтяне были велики в ар­хитектуре потому, что не делали снимков с про­изведений других народов: они проникали в сущность архитектуры, как главного и изящного искусства, согласовали ее с религией, поста­новлениями и обыкновениями наций и, под­крепляемые общим высоким мнением об искус­ствах, они создали прекрасное национальное.

Вот поприще, предстоящее архитекторам нашего времени, нашим русским архитекторам, поприще многотрудное, но славное.

Мы должны подражать не формам древних, а примеру их: иметь архитектуру собственную, национальную, и да проявится настоящий дух нашего отечества и в произведениях архитекту­ры и да возвестит она позднейшему потомству о благоденствии и нравственной силе России».

С такими убеждениями Быковский поехал в заграничное путешествие. Увидев произведе­ния зодчества средневековой Европы, он пере­смотрел свою прежнюю оценку готики. И если собор Парижской богоматери не произвел на него сильного впечатления, то после осмотра Миланского собора он писал: «Вчера видел со­бор Миланский. Этот собор и еще собор Лион­ский примиряют меня с готической архитекту­рой; но все еще не примиряют совсем».

Глубоко взволнованный высоким уровнем художественного мастерства искусства Ита­лии, он в письмах к жене передаст свои пере­живания и впечатления: «Я смотрю на здание, на картину, на барельеф, на статую и, кажется, вся душа моя восхищена в созерцании изящно­го — великого. Не думаешь перенимать формы и размеры, не заботишься о том, чтобы скопировать вещь, чтобы подражать ей. Здесь не чувствуешь той мимолетной радости, кото­рую мы ощущаем, находя предмет обольсти­тельный и роскошный, предмет новый, который может быть нами усвоен, нет, мой друг, здесь чувствуешь какое-то обновление духа, здесь перерождается душа и мысли делаются возвы­шенней, кажется, весь духовный человек при­готовляется к самобытности, чувство подража­ния совершенно исчезает. Здесь должно узна­вать великое назначение искусства!»